Не новый Чернобыль

В2008 году, когда власти решили именно в Островце построить новую АЭС, здешние чернобыльцы были в смятении. Теперь они как-то свыклись. Мы побывали в Ост­ровце и пообщались с ними.

«Меня всю жизнь преследует мирный атом»

«Отсель грозить мы будем литовцам», – так бывший председатель Верховного совета Белоруссии Станислав Шушкевич определил местоположение атомной станции, строящейся на кредитные день­ги РФ в окрестностях города Островец. Будут ли литовцы бояться, пока неясно, но действительно, ближайший крупный город здесь – столица Литвы: до Вильню­са всего 40 километров, до областного центра Гродно – 240, до Минска – 160. Чтобы попасть в Островец на поезде, не получая разрешения на въезд в погранзону, нужно купить в Минске билет до Вильнюса и выйти на погранично-таможенной станции Гудогай, находящейся в трех километрах от Островца.
Город уже пару лет живет в предвкушении изменений, которые принесет строительство АЭС: в этом районе нет почти никаких предприятий, и соседство с Евросоюзом – основной источник дохода для большинства местных жителей: «Граница – наша кормилица. Туда везем топливо, водку, сигареты, оттуда – все остальное. Как ни странно, там все про­дукты гораздо дешевле. Заправляешь полный бак, там продашь по дешевке, немножко оставишь, чтобы назад доехать, продукты закупишь – и домой. Так и живем».
Связи с Польшей и Литвой здесь гораздо теснее, чем с Россией: почти у всех пожилых жителей польские корни, многие родились на литовской территории и переехали в Белоруссию в советское время.
В Островце уже построен информационный центр, где организуют экскурсии по будущей АЭС, и несколько многоквартирных домов для атомщиков. К стройплощадке ведет хорошая новая дорога, но сама АЭС еще в зачаточном виде: пока что строятся административные корпуса и расчищается площадка для энергоблоков. В непосредственной близости от площадки – вымирающая деревня Шульники: десяток бабушек с колоритной белорусской речью, заросшее польское кладбище, автолавка по четвергам. Проблема кладбища интересует старушек гораздо больше, чем перспективы белорусской энергетики: «Хорошее кладбище, и могилки хорошие, обгорали яго, обгорали, а дорогу загорали, не проихать совсим. Завтра ксендз приедет, трэба яго машину ставить вот тут, а дальше ийсти. Что за председателька сельсоветская?»
Будут ли их отселять? «Никто нэ ведае, никто ничего не каже, може Вы знаете? Ну доведайте, напишите в газету...»
Я иду на площадку мимо коровников, через мокрое от росы картофельное поле. Там работают несколько экскаваторов. Необщительные механизаторы говорят, что приехали из-под Минска, работают вахтовым методом. На обратном пути меня уже встречает милиция: оказывается, ксендз в соседней деревне видел, как я выходила, чтобы сфотографировать красивый польский костел, занесенный в список ЮНЕСКО. Участковый – сама учтивость, не поленился поехать за семь километров меня искать. Он очень вежливо просит у меня журналистское удостоверение, очень вежливо пишет с моих слов разъяснение и очень вежливо просит удалить все сделанные на площадке фотографии. Я делаю вид, что удаляю, и мы вежливо прощаемся.
Таксист Пал Палыч, который везет меня обратно в Островец, рассказывает, что, оказывается, здесь есть два так называемых «чернобыльских» дома: их жите­ли переехали сюда из загрязненного поселка Хойники Гомельской области.
«Всю жизнь преследует меня этот мирный атом, – говорит Пал Палыч. – Сначала Чернобыль, у меня жена была тогда беременная, мы сразу в Россию уехали. Потом какое-то время работал на Ямале, там проводились ядерные испытания. Вернулись в Белоруссию, поселились здесь – и вот на тебе пожалуйста: и здесь строят станцию».

Край непуганых птиц

В одном из «чернобыльских» домов живет Нина Рыбик, главный редактор «Островецкой правды». Я ожидала от нее таких же полумистических рассуждений, что атом ее «преследует». Но ход ее рассуждений оказался прагматичным:
– На самом деле чернобыльцы разъезжались по всему Союзу. Просто не везде они живут так компактно. В Белоруссии в любом населенном пункте спроси, где тут чернобыльцы, – везде найдешь.
...Хойники находятся в 50 километрах от станции. А моя родная деревня – на самой границе с Украиной, в семикилометровой зоне. В 86-м году я работала в Хойниках в районной газете корреспондентом. У меня были маленькие дети: сыну было два года, дочке – год. В тот день было солнечно, тепло, мои маленькие дети гуляли, я тоже разделась, загорала. И вот соседка мне говорит: я слышала, в Чернобыле что-то взорвалось. Ну взорвалось и взорвалось. Назавтра пришла на работу – уже было все, как в потревоженном улье. Пришла информация, но не официальная. И люди не знали, что делать. Слухи одни страшнее другого, никто ничего не объясняет. День, другой, третий. Знакомая, которая работала в аптеке, сказала, что райкомовские жены скупают все йодистые препараты. Она мне их тоже дала и объяснила, как это принимать. Я и сама принимала, и детям давала. А потом мы спонтанно решили, что на­до куда-то ехать. Я даже с работы не отпросилась, не написала заявление.
Как мы ехали – это отдельный разговор. Вокзалы были – как во времена Гражданской войны. Билетов не было никаких. У меня маленькие дети – один на руках, второй за руку. Но накануне появилась первая официальная информация – что обстановка нормализуется, пожар локализован. И люди пошли сдавать билеты. И мы купили эти билеты – два места на троих. Автобус был забит, люди стояли.
Месяц мы жили в квартире у брата под Минском. Я еще взяла с собой сестру му­жа с ее тремя детьми. Их четверо и нас трое. Ну сколько так можно? Пожили еще три месяца в санатории под Витебском. А потом таких, как мы, дезертиров стали собирать обратно. К сентябрю нам сказали, что все локализовано. И еще три с половиной года – до 89-го – мы жили в Хойниках. А потом – гласность, перестройка, развал Союза, и нам стали чуть-чуть говорить правду. Тогда мы узнали, что все нормы, про которые нам говорили, допустимы только временно. Началась паника, все говорили только об одном – куда уезжать. Я села на телефон и стала обзванивать редакции по всей Белоруссии: вам нужен человек? А жилье есть? И в Островце мне редактор сказал: приезжайте, что-нибудь придумаем. И дал нам общежитие сразу. А потом строительная организация, где работал мой муж, тоже переехала сюда. В этом районе всегда были проблемы с кадрами. Литва же рядом, и все кадры уходили в Вильнюс. Там и зарплаты выше, и уровень жизни.
Никакого жилья нам как чернобыль­цам предоставлено не было – бригада моего мужа сама построила эти два до­ма. Но если сдавали государству свое жилье, то за это выплачивали компенсацию. Мы за квартиру в Хойниках получили деньги и купили на них велосипед. Бы­ли очень счастливы, что успели.
...Отец в свои 83 года – дай бог каждому. Дело в том, что он в 86-м году работал токарем и все это время был в кирпичном здании. А мама все эти дни просидела на огороде – сами понимаете, земля, ветер. У нее очень быстро развился зоб щитовидки. Ее прооперировали, и она прожила еще достаточно долго, умерла в 80 лет.
Вообще, мои ненаучные наблюдения такие: те, кто в момент аварии были детьми, теперь создали свои семьи, у них все нормально. Те, кто в 86-м году были уже пожилыми – 60-70 лет, – они жили долго, умирали своей смертью. А вот те, кому в то время было по 30-40 лет, сильно повымирали. Причем семьями – муж и жена, муж и жена. Рак, давление, еще какие-то вещи. Почему – понятия не имею.
...Да, я пишу в своей газете про строительство новой АЭС. Я знаю, Вы сейчас спросите: как Вы к этому относитесь? Я Вас очень прошу: если Вам мои слова не понравятся – Вы их уберите. Но только не приписывайте того, чего я не говорила.
Понимаете, нельзя все время жить в страхе. Сначала я, конечно, испугалась. А потом стала думать: чего я боюсь? Что построят станцию и она взорвется? Ну мы садимся в машину и едем. Мы не знаем, попадет она в аварию или нет, но мы все равно садимся. Технический прогресс не остановить. Чернобыльский синдром, конечно, живет, и есть немало людей, которые считают, что АЭС загубит край. Мне пишут: Вы такое пережили, как Вы можете быть не против АЭС? И я отвечаю: лучше АЭС, чем цементный завод или тепловая электростанция. Я помню, как мы жили рядом с АЭС. Нет, не прекрасно, но не хуже и не лучше, чем вся Белоруссия. До аварии у нас от рака умерла одна женщина, и это была сенсация.
Жители Минска очень пекутся о нашей экологии. У нас здесь и правда край непуганых птиц. Очень красиво, можно приехать, отдохнуть. Но нам здесь жить и искать работу. Островецкий район очень маленький – 24 тысячи населения. За десять лет население уменьшилось где-то на 9 тысяч. В нашем прекрасном экологически чистом районе людям негде работать. Все заканчивают школы и уезжают, возвращаться никто не хочет. Каждый год становится на 300-500 че­ловек меньше. Без градообразующего предприятия мы протянем еще лет 10-15. Я-то доживу, а дети? Сейчас многие возлагают надежды на АЭС – многие и детей посылают учиться по этой специальности, чтобы была работа потом.
Больше всего меня возмущают цинизм и двуличие литовцев. Им не нравится строительство нашей станции, потому что она на границе. Но Игналинская АЭС, которая работала до прошлого года, тоже стояла на границе с Белоруссией! И для охлаждения использовалось пограничное озеро. Ну ладно, это построено при Союзе. Но теперь они на базе той же Игналинской собираются строить свою атомную станцию. Они говорят, что построят лучше. А наше по определению плохо. А дело-то в чем: пока была Игналинская АЭС, мы у Литвы покупали часть электроэнергии. И между прочим, когда по требованию ЕС ее закрыли, у них многие этим очень возмущались – она была еще совершенно работоспособна.
Юлия ВИШНЕВЕЦКАЯ